Пока играют джаз и носят вышиванки

Ирина Халип
Ирина Халип
Белорусские тюрьмы и колонии давно уже превратились в концлагеря.

20 сентября в жодинской тюрьме умер избитый милиционерами житель Слуцка Игорь Барбашинский. Несколькими неделями раньше в СИЗО №1 умер тридцатилетний Александр Бич, бывший директор узденского «Агросервиса». В январе в жодинской тюрьме умер осужденный за драку тридцатишестилетний Олег Богданов, в марте – умер, не выходя из комы, совершивший попытку самоубийства двадцатилетний Егор Протасеня.

И это лишь те случаи, когда родственники умерших не боятся открыто говорить, общаться с журналистами, обращаться к правозащитникам, требовать расследования и наказания виновных. А сколько тех, кто боится и предпочитает тихо оплакать родственника и молчать, «как бы чего не вышло»? Таких – куда больше.

И если все-таки кому-то удается добиться расследования и суда, как в деле Игоря Птичкина, оттуда, из закрытых от мира зон, начинают выплывать такие кошмарные подробности, будто все это происходит не в двадцать первом веке в Европе, а в тридцатые годы в Карлаге или в сороковые в Равенсбрюке. Игоря Птичкина, оказывается, держали 20 часов привязанным ремнями к койке. Не давали воды и еды, не выводили в туалет. Он умирал в собственных испражнениях, а фельдшер подходил лишь чтобы проверить крепления фиксирующих ремней. А почему Птичкин оказался в камере медчасти, почему утверждал, что его убьют, почему боялся за жизнь – об этом вообще все молчат. И неизвестно, узнаем ли мы когда-нибудь правду. А фельдшер… Да что там фельдшер. Он – следствие. А причину они все равно не назовут, усиленно делая вид, будто во всем виноват даже не фельдшер, а древний, но все еще остроумный modus operandi тюремной медицины: ремни и галоперидол.

А помните самоубийство Егора Протасени? Его история уникальна – она отличается от других смертей в белорусских тюрьмах тем, что он о своем самоубийстве предупреждал. В письме матери подробно описывал, как пытали его оперативники солигорского наркоконтроля: избивали, надевали противогаз и зажимали шланг, метали дротики в спину, подносили к вене шприц с грязно-бурой жидкостью и угрожали уколоть, если не признает вину. А еще писал, что в такой ситуации бессмысленно пытаться жаловаться, единственная возможность остановить беспредел – это покончить с собой.

И эти письма проходили тюремную цензуру. Все, кто сидел, знают, что такое цензура в тюрьме. Муха не пролетит. А тут вдруг подробное описание пыток – и пролетает? Заявления «я покончу с собой» – проходят? Никогда прежде такого не было. Ни одно письмо, где заключенный пожаловался бы на пытки, а то и вообще на условия содержания, из здешних тюремных стен не выйдет. Все эти письма оседают где-то там, в каменных мешках. А может, вообще уничтожаются. И даже если предположить, что тюремное начальство плевать хотело на жалобы зека, то заявления о суициде должны были вызвать в нем, начальстве, хотя бы сигнал инстинкта самосохранения: суицид в тюрьме – это ЧП. Это может здорово помешать дальнейшей карьере, а ведь каждый топ-вертухай мечтает оказаться в конце концов в просторном кабинете МВД или на худой конец департамента исполнения наказаний.

И это может свидетельствовать лишь об одном: Егору Протасене не мешали осуществить этот последний трагический поступок. Никто не знает, что еще он мог бы рассказать, оказавшись, к примеру, в комнате длительных свиданий в колонии, где оперативник не дышит в затылок. Конечно, администрации тюрем пресекают любые потенциальные попытки самоубийств в камере: отбирают при оформлении шнурки и ремни (у женщин – еще и колготки). Но штаны и фуфайки не отбирают. А из них получаются отличные петли. И все об этом знают.

Я не к тому, что арестованных нужно лишать штанов. Я о другом: если заключенный пишет матери «я повешусь, чтобы эти сволочи больше не беспредельничали», письмо спокойно проходит цензуру и в тюрьме ничего не происходит, – это вовсе не халатность и даже не доведение до самоубийства. Это всего лишь означает, что администрация поставила на письме окончательную визу: «Одобрено. Прощай».

Это серое стадо вертухаев разного ранга так и будет молча пытать, убивать и доводить до самоубийства. Но пока будут молчать родственники умерших, количество убийств и самоубийств в тюрьмах будет расти, как снежный ком. Пусть в центре Минска летом играют джаз и носят вышиванки – белорусские тюрьмы и колонии давно уже превратились в настоящие концлагеря. Иногда сталинские, иногда нацистские. И если человеческая жизнь в Беларуси не стоит ничего даже на воле, то в тюрьме она вообще становится отрицательной величиной.

Ирина Халип, специально для charter97.org 

Оригинал статьи

Рекомендуем прочитать

Отправить ответ

Оставьте первый комментарий!

avatar
7777
  Подписаться  
Уведомить

Подписаться на уведомления об обновлениях на сайте в Telegram  
Не забудьте в открывшемся окошке внизу нажать "присоединиться".